Новости Харькова и Украины (МедиаПорт)
English version Українська версія Русская версия
 
Меню
Архив
Поиск
Топ-20
О газете
Пресса Харькова
Страницы
Первая полоса
Колонка редактора стр. 2
Неделя стр. 3
Власть стр. 4
Политика стр. 5
Тема стр. 6
Афиша стр. 7
Объектив-TV стр. 8,9,10,11,12,13,14
Эксклюзив стр. 15
Культурный разговор стр. 16
Спорт стр. 17
Культурный разговор стр. 18
MediaPost on-line
Колонка редактора
Секс-бизнес
Бюрократия против детей?
...и племянник Президента впридачу
эксклюзив Стр. 15

Универсальный и одноврЕмЕнный Евгений Гришковец

Филипп Дикань
Агентство "МедиаПорт"


«...когда узнаешь, как что-то устроено... Не то чтобы это перестает нравиться, но от прежнего отношения к тому, об устройстве чего ты узнал... ничего не остается... Может быть, тебе это и раньше не нравилось, просто начинает не нравиться по-другому. Понимаете... по-другому».
Евгений Гришковец «ОдноврЕмЕнно».
Евгений Гришковец, конечно, гений, но здесь он не прав. Или не совсем прав. В том смысле, что к нему это не относится. По крайней мере, мне так кажется. То есть, мне кажется, что я понимаю, хотя бы примерно, как устроен Гришковец... ну, то есть, почему ОДИН человек, который выходит на сцену и что-то там рассказывает, делится, в общем-то, сугубо своим, личным, собирает полные залы. В том-то и дело, что это личное ЕГО оказывается личным КАЖДОГО, то есть каждый переживал нечто похожее, а то и то же самое, что Гришковец. Но я все равно не понимаю, как ОДИН человек может заворожить целый зал! Вот так понимаю и не понимаю — одноврЕмЕнно!


Именно так, с двумя ударениями, как предлагают орфоэпические словари русского языка, называется спектакль Евгения Гришковца. В воскресенье Гришковец показал «ОдноврЕмЕнно» в Харькове. Сам себя он называет универсальным исполнителем, потому что один предстает сразу в нескольких ипостасях: драматурга, режиссера, актера, исполнителя собственных текстов под музыку. Перед спектаклем Евгений Гришковец дал эксклюзивное интервью «Объектив-Но».

— Женя, почему Ваш спектакль называется именно так — «ОдноврЕмЕнно»»?

— А очень просто: я говорю перед спектаклем, что оба варианта употребления ударения в этом слове являются равноправными и равновозможными, то есть оба являются правильными, как в случае «твОрог»-»творОг», так и «одноврЕменно»-»одновремЕнно». Но оба эти ударения одноврЕмЕнно или одновремЕнно употребить невозможно, и, собственно, спектакль — попытка говорить о том, как устроено мгновение жизни, что невозможно сделать, потому что мгновения уходят постоянно. Вот так.

— Но Вы наверняка для себя давно определили, как правильно говорить — «твОрог» или «творОг», «одноврЕменно» или «одновремЕнно»...

— Ну да. Я обычно говорю «одновремЕнно», это более мягко, но такие нормативные институции, как телевидение, радио и театр рекомендуют говорить «одноврЕменно».

— А Вас раздражает, когда Ваш собеседник говорит не так, как Вы?

— Нет, не раздражает, потому что мой собеседник может говорить по-английски или по-французски.

— Я имею в виду, конечно, русский язык.

— Ага, русский язык. Раздражает. Я все-таки профессиональный филолог и говорю нормативным правильным языком, я знаю, как правильно говорить. И эти правила так или иначе...ну, они не случайны (усмехается)! Но при этом надо же понимать, что, если я разговариваю с человеком в деревне, с деревенской продавщицей в магазине, и она говорит не так, как я, это меня не раздражает совершенно. И ее не раздражает, она же, очевидно, видит, что я городской человек. Кстати, от журналистов часто слышу неправильное употребление слов. Или же если я нахожусь в Одессе или в Харькове, здесь ведь есть все-таки весьма сильное диалектное звучание, имеется в виду интонационное, это не может не раздражать. И если артист или культурный деятель, приехавший в Москву из того же Харькова, будет говорить с нарочитым прононсом, то, конечно, это будет раздражать, это будет непонятно, двусмысленно и как-то неуместно.

— По Вашему мнению профессионального филолога, правда ли, что испортился язык, прежде всего, язык радио, телевидения, газет. Говорят, вот, измельчал, мол, язык, испортился?

— Можно и так сказать. Но надо понимать, что появилось, во-первых, многократно больше радиостанций и катастрофически больше газет, так ведь? Поэтому в журналистику пришло большое количество непрофессиональных людей, не в смысле «профессионал-непрофессионал», а в смысле, людей, не обладающих определенной медийной культурой. Это нехорошо. С другой стороны, есть же много людей-носителей этой самой культуры, и они заметны, они существуют. Поэтому говорить о том, что язык измельчал, не приходится. У этого есть и другая сторона: ведь есть ребята спальных районов того же города Харькова, которые воспринимают то, как говорят дикторы центральных СМИ, как голоса с другой планеты. Им нужны некие радионосители или некие журналы, которые говорили бы с ними на их языке. Опять же, эти журналы не должны идти у них на поводу, у этого всего должен быть некий смысл, баланс. Часто баланс этот не соблюдается. И опять же, из всего этого многообразия всегда есть достойные, этого не может быть много, этого всегда мало. Ну, жизнь, она такая — мудрая.

— А какие речевые обороты Вас раздражают и какие, наоборот, нравятся. Вот, приезжаете Вы, допустим, в Одессу, что-то услышали и подумали: о, это надо отметить!

— К сожалению, в Одессе того самого мифического языка я не услышал — есть же некие мифы. Есть просто феноменальные люди, которые феноменально говорят, и если я нахожусь в длительном общении с таким человеком, то я попадаю под обаяние этого языка и начинаю его копировать, это нормально. Это может быть как в случае с моим немецким переводчиком Штефаном Шмидтке, с которым я очень много работал в Германии, Австрии и Швейцарии и мы месяцами не расставались. Я начинал хватать то, как он неверно говорит по-русски. Он, например, говорит не «где», а «гиде», потому что для немца невозможно сказать «где». Немцам неудобно говорить первое «с» в слове, он говорит первое «з». Он, например, говорит, «злон», не «слон». Меня он называл Шенька, не Женя, а Шенька и так далее. Я к этому привыкал, мне это нравилось, он мог такие фантастические неологизмы создавать, вроде того, что «мне сейчас нужно сбегать в гостиницу и поутюгствовать рубашку»!

— Женя, скажите, а переводчики, которые на Западе переводят Ваш спектакль, тоже играют или просто переводят текст?

— Каждый переводит по-разному. Немецкий переводчик старается вести себя очень холодно и сдержанно. Он сидит и ровными интонациями переводит очень быстро. Польский переводчик очень веселый, он хохочет постоянно, хохочет даже больше, чем я задумываю, поэтому для Польши я, скорее, юморист, чем такой разносторонний театральный деятель. Француз, наоборот, пессимистичный такой, печальный, и от этого, я вижу, что воспринимаюсь французами как романтик, даже меланхолик, не такой, как на самом деле. Вообще от фигуры переводчика зависит очень много, потому что это отдельный человек.

— А кем Вы себя сами определяете: Вы юморист, романтик, универсал или кто-то еще?

— Ну... универсал! (смеется) То есть нормальный человек, не отдельного такого бытового романтизма и уж точно не юморист.

— Вам важно, чтобы Ваш читатель при чтении произведения слышал именно Вашу интонацию?

— Нет, важно, чтобы они меня не слышали. И это произошло с романом «Рубашка», его прочли намного больше людей, чем видели меня на сцене. Разумеется, для них нет интонации моего голоса и вообще меня как человека, который подразумевается. Для них есть только текст, это очень важно в случае с литературой.

— Женя, может быть, я не прав, но мне кажется, что все Ваши тексты и спектакли — это что-то из детства, реализованные детские мечты. Многое совпадает с собственными детскими ощущениями и переживаниями. Ну, например, написал в школе стишок, он понравился, ты подписываешь: написан тогда-то, прочтен такого-то числа, месяца. Это действительно так?

— Ну, я архивов собственных не веду и к хронологии собственной жизни отношусь крайне невнимательно. Но я крайне чувствителен к переживаниям, и знаю, не то, что думаю, или мне так кажется, или у меня есть такое мнение, я ЗНАЮ, что то, что мы переживали в детстве, все наши сегодняшние ощущения, какими бы они сильными ни были, мы все сравниваем их с теми. Вот это мне напомнило, как мы тогда пошли в кино... Мы посещаем Лувр или прилетаем в Америку, я говорю: Господи, такой же запах, как когда-то, когда я приехал в Сочи! А в Сочи мне было одиннадцать лет. Это потому, что тогда острее, глубже, сильнее все воспринимали, тогда у нас была открытая, сильная, ненатренированная и неиспорченная душа. И я стараюсь сохранять такую же чувствительность и чувствовать мгновения жизни так же остро, как в детстве. Вот и все. А память — это не так важно. Мне сегодняшние события подсказывают о моем же собственном прошлом гораздо больше, то есть мои собственные дети мне рассказывают о моем детстве больше, чем я сам могу вспомнить об этом детстве.

— Женя, а сложно расставаться с детскими иллюзиями с возрастом?

— Это происходит само собой, но это всегда тяжело. С любыми иллюзиями расставаться всегда тяжело. То есть вы, допустим, работали, с каким-то коллегой и полагали, что он ваш друг, и вдруг он проявил даже не вероломство, даже не предательство, а просто оказался скупым и лживым человеком. Вы ему верили, мало того, вы еще напридумывали про него что-то, и вдруг он предстает пред вами как обычный, не очень правдивый и, может быть, трусливый человек. И у вас страшное разочарование, и с этими иллюзиями, конечно, больнее всего расставаться. Это происходит постоянно.

— А какая самая большая иллюзия, с которой пришлось расстаться, была у Вас?

— Мир за границами нашей страны. Тот, который был литературным, книжным. Та же Великобритания из романов Стивенсона, Америка из романов Фенимора Купера обернулась реальной, и чем больше путешествую, тем мир становится все меньше и меньше, а казалось, должно быть наоборот.

— Женя, скажите, пожалуйста, что Вы в людях вообще не перевариваете?

— Женщинам могу простить практически все что угодно, а мужчинам... Мужчина может скрыть то, что он дурак — легко. За какой-то молчаливостью, за каким-то пиджаком, он может прислушаться к совету, — то есть отсутствие ума мужчина может скрыть. Но мужчина не может скрыть двух вещей: жадности и трусости. В мужчинах я это презираю и сразу вижу, и мне такие люди неинтересны. Мужчина, который, будучи не смелым, способен побеждать свой страх, пересиливать его, мне гораздо интересней, чем человек отчаянно или безбашенно, что называется, смелый.

— Женя, все-таки, как получается, что Ваши спектакли без декораций, без спецэффектов, которые Вы играете один, зрители смотрят, затаив дыхание, два часа?

— Вот на этот вопрос ответить невозможно, потому что проанализировать это нельзя. Даже если вспомнить всю цепь событий, которые происходили: вот было так и так, такого-то числа, то внутренний механизм неведом даже мне. Потому что это жизнь, а анализировать собственную жизнь нельзя.

Избранное

Гришковец о Гришковце: «После дембеля немного поучился и решил уехать из страны. Тогда было сильное ощущение, что мы здесь понапрасну теряем время, была сильная иллюзия насчет западного образа жизни, казалось, что где-то нас с нашими идеями ждут-не дождутся. Я провернул лихую комбинацию — дождался объединения ГДР и ФРГ, приехал по приглашению в ГДР и под шумок махнул в Кельн. Там в Красном Кресте рассказал, какой я жутко угнетенный, какой в Сибири кошмарный антисемитизм. Поверили, послали в фабрику-столовую мыть посуду и жить в общежитии. Мне хватило трех дней, чтобы антисемитизм в Сибири значительно уменьшился»

http://www.grishkovets.com.

Счетчики
Rambler's Top100
Rambler's Top100
Система Orphus
Все права на материалы сайта mediaport.info являются собственностью Агентства "МедиаПорт" и охраняются в соответствии с законодательством Украины.

При любом использовании материалов сайта на других сайтах, гиперссылка на mediaport.info обязательна. При использовании материалов в печатной, телевизионной или другой "офф-лайн" продукции, разрешение редакции обязательно.
Техподдержка: Компания ITL Партнеры: Яндекс цитирования