Новости Харькова и Украины (МедиаПорт)
English version Українська версія Русская версия
 
Меню
Архив
Поиск
Топ-20
О газете
Пресса Харькова
Страницы
Первая полоса
Неделя стр. 2,3
Власть стр. 4,5
Экономика стр. 6,7
Город стр. 8
Афиша стр. 9
Объектив-TV стр. 10,11,12,13,14,15,16
Тема стр. 17
Имя в истории стр. 18
Эксклюзив стр. 19
Культурный разговор стр. 20
Спорт стр. 21
Страна советов стр. 22
Напоследок стр. 23
MediaPost on-line
Налоговый десант. Послесловие
Заграница становится ближе...
Хотим получить свои деньги при жизни!
Колонка редактора
тема Стр. 17
Также на странице:
 День защиты детей 

Вино из одуванчиков

Мария Коротаева
журналист


«Самые эти слова — точно лето на языке. Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылки лето».
Рэй Брэдбери


Это — одна из самых моих любимых книг — повесть Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков». Она о многом. О многом разумном, добром и вечном. Но, прежде всего, она — о детстве. И, Господи, о каком же ПРАВИЛЬНОМ детстве! Честное слово, если бы каким-то чудом мне предложили выбрать, где родиться и провести детство, я, почти не задумываясь, сказала бы: «Гринтаун, штат Иллинойс!» И дело вовсе не в географии, а в Духе. Разумеется, мне прекрасно известно, что такого города нет ни на одной карте, что на самом деле есть в Иллинойсе город Уокиган, где родился и рос мальчик Рэй Дуглас, который стал потом одним из самых тонких и добрых американских писателей Рэем Брэдбери. И, наверно, городок Уокиган давно канул в прошлое, затерялся во времени и пространстве светлой точкой, как светлячок, которых так много было там летними ночами.

А вы помните, в какой день начинается повесть «Вино из одуванчиков»? Нет? Вспомните: «...вот она, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро лета». Первое июня. День, который теперь по причинам, мне, каюсь, неизвестным, но, уверена, весьма веским считается Днем защиты детей. В не столь уж давние советские времена в этот день было принято вспоминать о несчастных детях воюющего Вьетнама, голодающей Африки и прочей Латинской Америки. Во времена постсоветские темой дня становятся беспризорные дети, дети-сироты, малолетние мойщики машин и юные проститутки. И все мы к этому привыкли, как привыкли видеть по телевизору огромные марсианские глаза чернокожих скелетиков, как привыкли отмахиваться в уличных кафе от назойливого «дяденька, дайте копеечку». У большинства из нас своя собачья жизнь в погоне за этой самой «копеечкой», и я нас не виню. Мне хочется поговорить сегодня о самых обыкновенных, вполне благополучных детях, «хороших детях из хороших семей», наших с вами детях.

Казалось бы, они вовсе не нуждаются в какой-то особой защите. Они защищены — нами, ведь это ради них мы крутимся как белки в своих колесах, тянемся из последнего, лезем из кожи вон, прыгаем выше головы и рвемся в любое пекло поперед кого угодно. Они защищены от голода и холода, от неустроенности и болезней, от «неподходящих знакомств» и «влияния улицы». Но они абсолютно беззащитны перед глупостью, жестокостью и ленью — нашей с вами глупостью, жестокостью и ленью, они не защищены от невнимания и произвола взрослых — нашего с вами произвола.

О советской школе говорилось и писалось невероятно много. И хорошего, и плохого, и справедливого, и не очень. Качество советского школьного образования не ругал разве что ленивый. Хотя со временем оказалось, что оно было отнюдь не самым низким. А если говорить о «количестве» образования, так с советским мало кто и тягаться-то мог бы — школьная программа была всеобъемлющей и насыщенной, просто таки напичканной всяческими знаниями и умениями. Вот только... Когда меня отдавали в первый класс, родители мои совершили просто таки нестандартный поступок: меня отдали в школу «не по району», потому что эта школа считалась «хорошей», а две, расположенные рядом с домом, таковыми, кажется, не считались. И в класс меня постарались записать к очень заслуженной учительнице, у нее были всякие там регалии и звания. А еще у нее были любимчики. Это мы, дети, поняли очень быстро, многих из нас это коробило, но что мы могли с этим поделать? Уже много позже я поняла, что степень «любви» моей первой учительницы определялась, прежде всего, общественным положением родителей ученика. Однако самым страшным было даже не это. И не то, что она, к примеру, не слишком любила меня — я на уроках все больше в окошко засматривалась и в эмпиреях витала. Она не любила моего друга Сеньку за то... что он все знал. Он от природы был отличником (таким, кстати, и остался), он действительно знал все и мог ответить на любой вопрос, и самым первым тянул руку — старательно так тянул, радостно, потому что знал и хотел быть хорошим, самым лучшим учеником. А она всячески выставляла его выскочкой, и ученикам это внушала. Потому что не нужен ей был яркий наш Сенька, не нужна была мечтательная я, не нужен был математический гений Борька, не нужна была тихая, спокойная и очень способная Наташа. Ей были нужны среднестатистические аккуратненькие детки, вызубривающие учебник от сих до сих. Господи, как же истово она три года причесывала нас под одну гребенку! Это был какой-то воплощенный дух советской школы. Но ведь она не одна такая была — имя им, как говорится, легион, да не один. Нас воспитывали, штамповали, как винтики для системы. Мы выросли, многие из нас все-таки не стали винтиками. Но почти все впитали с материнским молоком отношение к ребенку как к некоему получеловеку, «маленькому человечку», розовой и теплой субстанции, которой только когда-нибудь еще предстоит стать «полноценным членом общества».

Да, конечно, об этом писано-переписано, говорено-переговорено: «следят, чтобы был сыт, одет, обут, здоров, приносил хорошие оценки, а о душе не думают»... Но даже «думая о душе», покупая правильные книжки, внушая вечные истины, водя в те или иные храмы, почти все мы не помним и не понимаем, сколько грядущих трагедий, сколько разочарований, сколько боли закладываем в своих любимых чад. Когда мы прилюдно орем на них и лупим по круглым попкам за то, что испачкала выходное платьице, за то, что упал и разбил коленку, а теперь еще и ревет — мы не видим их отчаянных глаз, не понимаем, что вот сейчас, в эту самую минуту, предаем их. Им ведь стыдно. Им ведь и так уже больно. Они же от нас помощи ждут... Когда вполне любящий папа шлепает трехлетнюю кроху в платьице с рюшечками, он совсем не понимает, что вот сейчас закладывает в свою любимую девочку представление о том, что мужчина имеет право бить женщину. Когда такой же папа, задавленный и задерганный тяжкой жизнью, орет матом на притихшее семейство, он и на секунду не задумывается о том, за какое дерьмо рискует выйти замуж его умненькая и добрая дочка. А для нее-то мат — нормальная реальность, ее от мата не воротит, ее не смутит, если будущий принц через слово для связки вставляет «бля»...

Нас не уважали в детстве. В «совке» уважение вообще было чрезвычайно редкой птицей. Мы выросли в атмосфере всеобщего неуважения, и мы сплошь и рядом в той же атмосфере растим своих детей. Отдавая их в садики и школы, мы проверяем, как их будут кормить, интересуемся методиками преподавания и качеством знаний, но редко стараемся понять, каково там нашим детям. А им там по-разному, им там далеко не всегда хорошо. Порой им там просто невыносимо. Потому что среднестатистическая постсоветская школа не так уж сильно отличается от советской. Да и детский сад тоже. Одни мои друзья — родители очень хорошие — как-то стали замечать, что их пятилетняя на тот момент дочка приходит из садика какая-то не такая, тихая и ничего не рассказывает. Девочка она сложная, довольно сдержанная и вообще «закрытая» — характер такой. Стали допытываться, в чем дело. И вдруг ребенок говорит: «У нас в детском садике есть робот, который ест детей». Начали разбираться — и выяснилось, что в помещении группы стоит посудомоечная машина. Одна из нянечек, чтобы детки к машине не подходили и кнопочки не тыкали, рассказала им, что это — робот, поедающий непослушных деток утром, вечером и в обед. Она так и не поняла, чем, собственно, родители возмущаются. Ей, дуре, и в голову не пришло, что она своими рассказками породила не один детский кошмар, а уж что потом из этих кошмаров получиться может — одному Богу известно. Дочка других моих друзей, ученица второго класса, с удовлетворением рассказала мне, что, когда ее обидела одноклассница, учительница предложила ей при всех... дать этой девочке пощечину. «И ты дала?!» — с ужасом спрашиваю. «Дала! — гордо отвечает крошка. — Она же была виновата!» Немая сцена. С тем же ребенком у меня как-то возник разговор о Христе. В голове у восьмилетней девчушки была такая каша из непонятого Евангелия, совершенно темных суеверий, лишенной смысла обрядности, что мне просто страшно стало. Говорю: «Солнышко, откуда ты всего этого набралась?!» «Нам Марь-Иванна рассказывала!» — отвечает с горячностью. Она — хороший ребенок, она взрослым еще верит абсолютно. Господи, ну почему эта «Марь-Иванна» (я не помню, как там ее на самом деле зовут, да и не важно), почему она считает себя вправе нести нашим детям «Слово Божье»?! И почему нас так мало интересует, чем им забивают головы, помимо прописей и таблицы умножения?! Почему в наших школах появляются всевозможные проповедники — от мормонов до мунитов, факультативы, где им повествуют об «аномальных явлениях», «медитативные релаксации» и хоровое исполнение «Харе Кришна»? Да что там «Харе Кришна»! В обычной харьковской школе, в пятом, кажется, классе деткам предлагается написать сочинение на тему: «Без верби і калини нема України». Что мы там писали в этом возрасте? Что-нибудь про «аркодужне перевисання до народів» (кажется, так изволил выразиться классик украинской литературы Павло Тычина?). И речь не о том, что среднестатистический городской пятиклассник вербу видел у мамы в вазочке, а калину — в виде чая от кашля. Эта глубоко поэтическая формула просто лишена любого смысла. Почему не без «дола і стодола» или, к примеру, «лелеки і смереки», «полонини і верховини», «лебедя і Либіді», «пана і жупана»... Все это — полная и абсолютная профанация национальной идеи, любви к родине, ощущения своей земли. Но мы не можем спасти от этого своих детей. Потому что где-то там, в Киеве, сидит вездесущий советский чиновник, уцелевший при всех режимах, потому что у него, чиновника, такое жизненное призвание — выживать в любой ситуации, как крыса. И этот самый чиновник по старым схемам рождает школьные программы для наших с вами детей. Слова другие, а смысл — тот же самый. Ему, чиновнику, не нужны умные, талантливые, яркие и все знающие. Ему нужны те, которые будут эту ахинею писать и не будут думать. Потому что самое для чиновника страшное — это думающий народ. Потому что народ, умеющий думать, может (о ужас!) завтра стать свободным. Кстати, тему про «вербу і калину» детишкам задала не старая совковая «шкраба», а прошлогодняя выпускница пединститута.

Впрочем, удивляться, видимо, нечему. Профессия учителя в нашем отечестве уже давно не пользуется уважением. Во времена моей юности в университете троечникам сулили, что они «пойдут работать в школу». И конкурс на научно-педагогическое отделение, к примеру, физфака или мехмата близился к единице. Сейчас не лучше. В те времена на учительскую зарплату хотя бы прожить можно было. Пусть не обидятся на меня те учителя, которые в школу пришли по велению сердца. Я понимаю, что такие есть, но ведь и они не могут не понимать, как их на самом деле мало. И мне известны случаи, когда выпускные экзамены в школах обставляются обязательным банкетом для учителей (за счет родителей, разумеется), а учителя возмущаются: «Что это вы кофе в одноразовых стаканчиках подаете? Нельзя было сервиз купить?!» И про поборы в школах все прекрасно знают, и про взятки учителям — прямые и завуалированные под репетиторство. И дело вовсе не в том, что страдают родительские кошельки. Страдают детские души. Наши дети растут в этом воздухе, и как прикажете вкладывать в них «разумное, доброе, вечное», когда окружающая действительность диктует совсем иные законы?

У меня порой складывается впечатление, что наших детей нужно защищать не от курения и наркотиков, не от ранних и беспорядочных половых связей, не от секса с насилием по телевизору, а прежде всего — от семьи и школы. Из мальчика Дугласа Сполдинга вырос писатель Рэй Брэдбери вовсе не потому, что в 20-х годах прошлого века в городке Гринтаун, штат Иллинойс была благополучная жизнь и не было телевизора и пушеров. Мальчик Дуглас Сполдинг рос в атмосфере добра, уважения и свободы. И я прекрасно понимаю, что утверждать, будто такая атмосфера была характерна для всей тогдашней Америки, — просто смешно. Мальчику Дугласу Сполдингу, конечно же, повезло. Повезло родиться сыном своих родителей, внуком своих бабушек и дедушек, соседом своих соседей... Но ведь и наши дети — это НАШИ дети. Быть может, стоит жить и поступать так, чтобы когда-нибудь они сами поняли, что им повезло родиться именно нашими детьми? Может, стоит хотя бы попытаться защитить их — таких благополучных на первый взгляд — прежде всего, от нас самих. Может, стоит хотя бы их вырастить свободными и добрыми. Ведь только тогда вездесущий чиновник забьется-таки в какую-нибудь щель да и подохнет там, как загнанная в угол крыса. И только тогда у нашей страны наконец появится будущее.

печатная версия | обсудить на форуме

Счетчики
Rambler's Top100
Rambler's Top100
Система Orphus
Все права на материалы сайта mediaport.info являются собственностью Агентства "МедиаПорт" и охраняются в соответствии с законодательством Украины.

При любом использовании материалов сайта на других сайтах, гиперссылка на mediaport.info обязательна. При использовании материалов в печатной, телевизионной или другой "офф-лайн" продукции, разрешение редакции обязательно.
Техподдержка: Компания ITL Партнеры: Яндекс цитирования