Еженедельник "MediaPost"
http://www.media-objektiv.com/



:: ::

Фронтовая голь, или Генералы телевидения



Нас осталось мало – мы да наша боль.
Нас немного и врагов немного…
Живы мы покуда, фронтовая голь,
А погибнем – райская дорога.

Булат Окуджава

«Фронтовая голь» - самое, пожалуй, точное определение для нестоличных телевизионных операторов. По зарплате они в буквальном смысле слова голь. Голь натуральная. Да и в переносном смысле – тоже голь. «Голые».

Голые, обнажённые нервы и души. Твоё восприятие того, что ты видишь через глазок видеокамеры и снимаешь для будущего сюжета или программы – это личное, прячь это внутрь себя, в свой «нагрудный карман» и носи с собой всю свою человеческую и операторскую жизнь. Эпитет «фронтовой» - это тоже про телевизионщиков. Пусть не все рискуют напрямую своими жизнями, как те, кто снимает под пулями в зонах конфликтов, но кто знает, кроме самих операторов, насколько ранят съёмки аварий, катастроф и криминала и что такое рыдающие люди в кадре…

Но эта фронтовая голь – они же и генералы на телевизионных полях сражений. Потому что это тоже фронт. Это война. Телевидение – это, если хотите, извечная борьба добра со злом. И ты в этой борьбе и рядовой, и генерал. И оператор должен быть прежде всего профессионалом и снять хорошую «картинку». Точно так же, как и автор сюжета, журналист, не имеет права дрогнуть голосом, рассказывая о детях, которых насмерть сбил пьяный водитель.

Нормальный оператор все свои эмоции, спрятанные в нагрудный карман во время съёмок, никогда уже не сможет выбросить или забыть. В противном случае это просто тупой ремесленник.

Может, поэтому самые лучшие, самые талантливые и самые человечные умирают раньше?..



Я не была его другом. Я не была его давней хорошей знакомой. Я просто знала его. Это как у Довлатова: «Таллин – городок маленький, интимный». Так вот, телевизионный Харьков – он тоже маленький и интимный. Те, кто варится в телевизионном кадре (или за пределами его, но тоже в этом процессе) – мы все друг друга знаем в лицо. Мы здороваемся и улыбаемся при встрече, зачастую не зная имён друг друга. Где-то виделись – на каких-то прессухах, на пьянках… Легко целуем друг друга в щёку: «Привет» - «Привет» - «Ну как ты?» - «Да ничего, нормально»…

Потом идёшь дальше и вспоминаешь, как же его зовут…Витя?.. Нет. Вроде Андрюша… С «Привата»… Или с областного?..

Бутырина знали и никогда ни с кем не путали. Но когда я стала собирать материал для статьи (не писать же, в самом деле, только о том, что я с ним здоровалась при встрече и что он был хорошим оператором – это правда, конечно, но для статьи маловато) – я столкнулась с тем, что его все знали и хорошо не знал НИКТО.

Один из его коллег объяснил это одной фразой: Бутырин не был тусовочным персонажем и героем так называемой «светской хроники», то есть, попросту говоря, разнообразных сплетен и скандалов. Он был работяга, профессионал и очень спокойный, скромный и непубличный человек.

Из всех, с кем я общалась, больше остальных о Серёже знали Лёша Жданов и Гена Надеин, работавшие с ним последние два года. С их слов и попытаюсь рассказать о том, кто такой Бутырин – человек и оператор.



Снимаем всё, кроме свадеб и похорон

Сергей Бутырин – коренной харьковчанин. Жил на Пушкинской, возле метро «Архитектора Бекетова». Его отец был милиционером, причём в довольно высоком чине. Но при этом принадлежал к очень редкой (в советские времена) породе «честный мент». Уж неизвестно, совпадение это или как, но в армии Сергей Бутырин служил во внутренних войсках. Ну, грубо говоря, был вертухаем. Где-то далеко в Сибири, на какой-то серьёзной зоне. Охранял то ли общество от зэков, то ли наоборот. Когда уже в гражданской операторской жизни пришлось поехать на съёмку в Андреевку (это колония в Харьковской области для заключённых, больных туберкулёзом – послабленный режим, усиленное питание), он искренне удивился:

- Это колония?.. Это зона?!! Вот там, где я служил – это была настоящая зона, там у зэков от цинги все зубы повыпадали… А это же какой-то пионерлагерь!!!

Каких-то других подробностей из детства и юности Серёжи мои собеседники не знали, потому что Бутырин вообще не любил говорить о себе.

- А о чём же вы говорили?..

- О работе. Когда выпьем – о жизни… Он любил «про жизнь» поговорить.

Для него работа – это и была жизнь. Без съёмок, без камеры он начинал не то что скучать – чахнуть. Дольше двух дней дома не высиживал. Очень боялся потерять работу. Не деньги, не рабочее место, а работу как то, без чего жизнь для него была невозможна.

Были ли у него ученики?… Сложно сказать. И да, и нет. Он никогда никого ничему не учил. И уж тем более не поучал. Человек, отдавший больше двадцати лет телевидению, перед которым одинаковый трепет в душе испытывали и новички-осветители, и высокое начальство – он так и не стал МЭТРОМ. Бутырин никогда не смотрел на людей свысока. Он был МАСТЕРОМ. Мог указать на ошибку, но всегда необидно. Поправлял, объяснял. Он не учил – у него учились. Может, потому, что его самого никто не учил. Серёжа сам учился. Пришёл на телевидение осветителем. Позже вырос до ассистента оператора. Ещё позже и сам взял в руки камеру.

Говорят, он относился к камере, как к живому существу, родному и близкому. Нянчился с ней, буквально вылизывал. Она была его продолжением: его руками, глазами, ушами. Он и она – они одинаково думали и чувствовали. Но Лёша Жданов говорит, что все хорошие операторы так относятся к своей технике. Сам Лёша, например, свою камеру называет по имени – Сонечка. Почему? «Дочку зовут Соня».

Бутырин не умел халтурить. Для него это было всё равно что предать самого себя. И в окружавших его людях он, бесконечно терпимый, не переносил единственно непрофессионализма. И только из-за этого мог взорваться. Негласным девизом его съёмочной бригады было: «Снимаем всё, кроме свадеб и похорон».

Он был очень спокойным и терпеливым. Никогда ни на что не жаловался, даже во время застолий и дружеских посиделок – кому из нас неведом тот момент, когда на душу уже принято ровно столько, чтобы захотелось душу открыть… Рассказать, что жена не понимает, что зарплата маленькая, что сердце пошаливает.

Он к себе «под кожу» людей не впускал. Впрочем, самые близкие друзья знали, что у него больное сердце.

О его невозмутимости ходят легенды. И байки. Вот одна из них.

После чьего-то дня рождения, прошедшего весьма и весьма, наутро Бутырину нужно было ехать снимать то ли пресс-конференцию, то ли сессию – в общем, официальная съёмка. Кодовое название таких съёмок – «паркет». Если сессии областного или городского совета – «сижа». То, что все нормальные операторы не любят и снимают скрепя сердце.

Бутырин опоздал. Вошёл, поставил штатив, на него камеру. Прессуха уже шла полным ходом, выступал очередной оратор. Серёжа подошёл к столу, поставил на него микрофон и доверительно произнёс, обращаясь к выступавшему:

- Помедленнее, пожалуйста… Я записываю.

Немая сцена.

В нём при всей его флегматичности была невероятная авантюрная жилка. Если предлагали интересную съёмку – он мог сорваться в любое время суток в любую глушь и даль. И снимать мог буквально за гроши. Не за деньги же работал и не для денег. Для души. Брал камеру, и с этого момента мир для него был уже другим – таким, каким его видели он и она, его камера. Для него, пожалуй, только этот мир и был реальным. А всё остальное – это так… Досадные перерывы между съёмками.

Во время съёмок его мало волновали бытовые условия. Понятия «бытовой комфорт или дискомфорт» отсутствовали. Гена Надеин, осветитель, работавший с ним последние два года, рассказывает, что на съёмках в Судаке их поселили в одном гостиничном номере, где была только одна кровать. Правда, двуспальная. Но всё равно – при весе и росте (под два метра) Бутырина… Да и Надеин не Дюймовочка…

Но легли и заснули, обнявшись по-братски. Гена его вообще иначе как братом не называет.

По поводу тех же съёмок в Судаке: сколько вина выпито было!..

- Ну вот выходишь ты на площадку и видишь массовку – сотня пьяных людей… Ну можно такое трезвому снимать?

Перфекционист Бутырин мог снимать бесконечное количество дублей. И потому, что самому хотелось как можно лучше снять, и потому, что режиссёр мог попросить снять ещё как-нибудь этак…

- Хорошо. Не проблема, - добродушно говорил он и снова вглядывался в объектив.

Но если человек на съёмочной площадке не понимал, что такое операторская работа, и упрямо пытался гнуть свою линию, Бутырин мог и послать. Причём очень далеко. На съёмках фильма «Когда боги уснули» его особенно изводил своим «креативом» один актёр – из тех, что снимаются не так уж часто, да и играют плоховатенько, но тем не менее постоянно где-то светятся, толкутся, суетятся на публике… Такая себе звезда непонятно чего: и в кино снимаемся, и песни поём под собственный гитарный аккомпанемент, и вторым Высоцким себя называем – а толку при этом чуть. Так вот этот, с позволения сказать, актёр наседал на Бутырина: сними меня вот так! «Ну нельзя так снимать», - устало объяснял Серёжа. Актёр не унимался. В конце концов был послан по всем известному адресу. И оператор снял, как считал нужным.

Но его коллеги отмечают при этом любопытную деталь.

Любая съёмочная площадка – это место, где накал страстей зашкаливает. На одном относительно небольшом пятачке собираются люди, и их много, и все они разные, и все как на подбор творческие личности со своим «глубоко индивидуальным» восприятием процесса. Конфликты, ссоры, стрессы – всё это неизбежно.

Но Бутырин умудрялся даже в самые жестокие моменты оставаться островком здравого смысла, оазисом философского спокойствия. Он умел примирить враждующие стороны, не давал разгораться конфликтам. Выступал не то чтобы третейским судьёй – скорее, буфером, гасившим возможные удары. Принимая удары на себя. На своё беззащитное больное сердце.

Единственным отдыхом, который он признавал, была рыбная ловля. Ему и даром не были нужны моря. Отпуск он проводил у тёщи: там речка, а в речке рыба. Что ещё он любил? Любил песни Высоцкого. Вообще бардовскую песню. Постоянно ездил на бардовские фестивали в Эсхаре. Сам немного играл на гитаре.

Очень любил готовить. Не картошку там поджарить или яичницу… Не-е-ет, он любил приготовить нечто ЭДАКОЕ, не просто, а с изысками.

Гена Надеин:

- Во вторник, 4-го, звонит он мне. «Ты что делаешь? Ничего? Тогда поехали сковородку покупать». Поехали. Выбрали, купили. Серёга ещё радовался: классная сковородка, плов готовить будем… У него самое коронное блюдо – это плов… Я Бутырина тогда в последний раз видел. Так плова из новой сковородки и не попробовал…

6 апреля вечером Серёжу забрала скорая помощь: сердце прихватило. А утром 7-го его не стало. Острая сердечная недостаточность. Остались две жены – бывшая и нынешняя, две дочери – от первого и второго браков. И внук.

Я всегда считала, что Серёжа Бутырин младше меня. Не знаю, почему. А оказалось, что старше на целых два года.

Большой добрый человек в очках, неуловимо напоминающий Пьера Безухова всем, кто хотя бы в средней школе ознакомился с «Войной и миром».

Помните? «Если бы я был не я, а умнейший и красивейший человек…»

Да он таким и был. Серёжа Бутырин, умнейший, добрейший и красивейший человек.

Оператор от Бога.

Он родился на Рождество. Умер на Благовещение. Говорят, что праведники умирают по большим праздникам.



Спите себе, братцы, всё вернётся вновь.

Всё должно в природе повториться:

И слова, и пули, и любовь, и кровь.

Времени не будет помириться.



Вот такие они, невидимые бойцы всеми видимого фронта. «Крылья за спиною – как перед войною». Это тоже Окуджава, как и в эпиграфе.

Не знаю как другие журналисты, а я дольше всего мучаюсь с началом статьи. «Долго запрягаем, зато едем – в ушах свистит».

Но на этот раз почему-то сомнений не было никаких: статья должна была начаться строками из Окуджавы. Я тогда ещё не знала, что Бутырин очень любил бардовскую песню, и Окуджаву в том числе. И теперь, когда статья уже дописана, последнее слово – тоже за Булатом Шалвовичем.



Послесловие

Вслед за императором

Едут генералы –

Генералы свиты.

Лентами увиты,

Шрамами покрыты,

Только не убиты….

Всё слабее запах

Очага и дыма,

Молока и хлеба.

Только под ногами

Да над головами –

Лишь земля и небо.


Любовь Шевченко